«От нас самих зависит...»

От нас самих зависит, сохраним ли классику как живое достояние или она умолкнет в наших сердцах, оставив на память лишь традиционно; почтение к соответствующим именам и портретам. Хрестоматийное представление о Ломоносове, верное в главных чертах, все-таки слишком суммарно и до известной степени поверхностно. Другое дело, ежели непосредственно знакомиться с наследием Ломоносова, вчувствоваться в мир его щедрой, глубокой человечности. Ломоносов — один из современнейших нам по духу предков наших. Отсюда и возросший интерес к его личности, творчеству. И как писатель он совсем не архаичен, тем более в прозе. Впервые собранные ныне под одной обложкой, целиком или в отрывках, произведения, составившие однотомник избранной прозы Ломоносова, необыкновенно интересны не только сами по себе. Еще большим откровением они оказываются для нас, если читать их одно за другим и, наконец, постигнуть в совокупности.

Еще Белинский отмечал в «Литературных мечтаниях»: «Много сведений, опытности, труда и времени нужно для достойной оценки такого человека, каков был Ломоносов»[1]. В советские годы первая обстоятельная научная биография Ломоносова, принадлежащая перу А,. А. Морозова, вышла пятью изданиями в серии «Жизнь замечательных людей»[2]. Напутственное слово к этой биографии написал академик С. И. Вавилов, один из крупных знатоков ломоносовского наследия. Как президент Академии наук СССР он сделал чрезвычайно много для того, чтобы труды Ломоносова стали достоянием советской науки. Примечательно, что именно С. И. Вавилову принадлежит мысль, высказанная им в 1940 году,— он возвращался к ней и в послевоенное время, когда был сделан громадный сдвиг в деле собирания, издания и научного комментирования трудов первого русского академика,— Вавилов писал, перекликаясь с Белинским: «К сожалению, подлинная фигура Ломоносова не ясна до сих пор»[3]. Несмотря, как уже сказано, на возросший интерес к его личности и творчеству, эта мысль и сегодня далеко не утратила своей актуальности. Данное обстоятельство также побуждает к чтению Ломоносова. Обращение к первоисточнику всегда живительно, его ничем нельзя заменить.

Разумеется, в богатейшем ломоносовском наследии много сугубо специальных страниц: например, описание свойств веществ, разного рода научные расчеты и строго объективированные доказательства, протокольные записи лабораторных опытов, отчеты об израсходованных материалах и т. п. Но немало работ, где более непосредственно проступает личностное начало, мощно сказывается литературный талант, яркая художническая натура. В таких писаниях общезначимое превышает буквальный смысл, и какой-нибудь служебный «репорт» обретает гуманистическую и эстетическую ценность.

В Ломоносове, за что бы он ни брался, по обыкновению, слитно проявлялись гражданин, ученый, поэт.

К примеру, читаем: «Счастливы греки и римляне перед всеми древними европейскими народами. Ибо хоть их владения разрушились и языки из общенародного употребления вышли, однако из самых развалин сквозь дым, сквозь звуки в отдаленных веках слышен громкий голос писателей, проповедующих дела своих героев, вниманием и покровительством ободренные в том, чтобы превозносить их вместе с отечеством. Позднейшие потомки, великой древностью и расстоянием мест отделенные, внимают им с таким же движением сердца, как бы то их современные одноземцы. Кто о Гекторе и Ахиллесе читает у Гомера без рвения? Возможно ли без гнева слышать Цицеронов гром на Катилину? Возможно ли внимать Горациевой лире, не склонясь духом к Меценату, равно как бы он был нынешним наукам покровитель?»

Как видим, поэтичным языком витии говорит ученый, который обращает к соотечественникам гражданский урок, извлеченный из истории человечества. Одушевленный образ Родины-матери возникает в «Слове о пользе Химии»— там, где Ломоносов дает волю своему патриотическому чувству. «Рачения и трудов для сыскания металлов требует пространная и изобильная Россия. Мне кажется, я слышу, что она к сынам своим вещает: «Простирайте надежду и руки ваши в мое недро, и не мыслите, что искание ваше будет тщетно».

Непременно надо всякий раз иметь в виду энциклопедический характер интересов, познаний и свершений Ломоносова, универсальность его неистощимого таланта или, лучше сказать, щедрую множественность его талантов, проникающих и обогащающих друг друга— на каждом виден отблеск всех остальных. Вот почему иные труды Ломоносова даже по физике, химии и другим естественнонаучным дисциплинам, тем более по истории, географии, экономике, литературе, языку, мало того что насыщены наряду со специальным и более широким, философским содержанием, являют сверх того образцы превосходной прозы.

По характеристике Пушкина, «соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою понятия, Ломоносов обнял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшею страстию сей души, исполненной страстей. Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он все испытал и все проник»[4]. Пушкин подчеркивает энциклопедический характер ломоносовского гения, не сводимого лишь к писательству, но зато и в художественном творчестве воплотившегося во всем многообразии научных, гражданских проявлений и человеческих чувств: «Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом»[5].

То же выделяет в Ломоносове Гоголь: «Всякое прикосновение к любезной сердцу его России, на которую он глядит под углом ее сияющей будущности, исполняет его силы чудотворной. Среди холодных строф польются вдруг у него такие строфы, что не знаешь сам, где ты находишься. (...) Всю русскую землю озирает он от края до края с какой-то светлой вышины, любуясь и не налюбуясь ее беспредельностию и действенною природою. В описаниях слышен взгляд скорее ученого натуралиста, нежели поэта; но чистосердечная сила восторга превратила натуралиста в поэта»[6]. Как и для Пушкина, Ломоносов для Гоголя — исполненный страстей поэт, ученый, гражданин, все сразу.

Эта особенность ломоносовского таланта сказалась на всех последующих оценках — со стороны профессиональных литературные критиков[7], авторов филологических исследований[8], ученых-естественников[9]. Не приводя других примеров, укажем на мнение советского академика С. И. Вавилова, который, в частности, писал: «Великий русский энциклопедист был в действительности очень целой и монолитной натурой. Не следует забывать, что поэзия Ломоносова пронизана естественнонаучными мотивами, мыслями и догадками и в некоторых случаях дает замечательные научно-дидактические образцы. С другой стороны — научная проза Ломоносова и особенно его «Слова» являются иногда такими же классическими примерами художественной прозы, как Saggiatore Галилея. Химические изыскания Ломоносова в области цветного стекла доведены до художественного конца мозаичных картин. Самый выбор химико-технологической темы — цветного стекла — свидетельствует о Ломоносове как художнике. Поэтому часто встречающееся сопоставление Ломоносова с Леонардо да Винчи и Гете правильно и оправдывается не механическим многообразием культурной работы Ломоносова, а глубоким слиянием в одной личности художественно-исторических и научных интересов и задатков. Среди современников Ломоносова, живших и работавших в России, было немало «полигисторов», соединявших, например, математические исследования с работой над изданием летописей. Однако энциклопедизм этих людей вытекал из внешних требований, а не из внутренней потребности, как это было у Ломоносова»[10].

К столь своеобычному, масштабному таланту, цельному в своих многообразных проявлениях, необходимо (в том числе и при определении состава прозаических произведений) искать особые критерии, максимально адекватные именно для данной, во многих отношениях неповторимой, уникальной фигуры.

Главный подвиг Ломоносова в области художественной культуры современники и потомки видели в его поэтическом творчестве и преобразовании русского языка. То и другое стало действительно переворотом, поражавшим воображение, особенно тех, у кого было свежо в памяти предшествующее состояние поэзии в литературного языка в России.

И в новейших исследованиях подчеркивается, с полным па то основанием, что «круг лингвистических интересов Ломоносова весьма обширен, и даже перечень трудов ученого поражает разнообразием. Здесь и первая большая грамматика русского языка с систематически изложенными нормами нового литературного языка, сформировавшимися на живой общенародной основе, и работы по сравнительно-историческому изучению родственных языков, и обширные материалы по русской диалектологии, и исследования по стилистике русского языка и поэтике художественной литературы, ораторскому искусству, теории и прозы и стихосложения, и сочинения no общим вопросам развития языка»[11].

Подвиг Ломоносова в поэзии и теории языка до известной степени затмил достоинства ломоносовской прозы, которую хотя и умели оценить, но, как правило, лишь попутно с характеристикой Ломоносова как поэта и реформатора языка.

Обратимся к речи А. П. Шувалова, напечатанной во французском журнале «L'Annee litteraire» (1760, т. V) под названием «Письмо молодого русского вельможи».

«Ломоносов — гений творческий (genie createur), он отец нашей поэзии; он первый пытался вступить на путь, который до него никто не открывал, имел смелость слагать рифмы на языке, который, казалось, весьма неблагоприятный материал для стихотворства; он пир-еьш устранил все препятствия, которые, мнилось, должны были его остановить; он первый испытал торжество над той досадой, которую ощущают писатели-новаторы, и не руководствуемый никем, кроме собственного дарования, преуспел, вопреки нашим ожиданиям. Он открыл нам красоты и богатства нашего языка, дал нам почувствовать его гармонию, обнаружил его прелесть и устранил его грубость...

Он велик, когда нужно изобразить избиение и ужасы сражений, когда нужно описать ярость, отчаяние сражающихся, когда нужно нарисовать гнев богов, их кары, которыми они нас наказывают, и бедствия, разоряющие землю; словом, все, что требует силы и энтузиазма, его гений передает с огнем. Ода его о шведской войне — шедевр, который обессмертит его; здесь поэт проявляется во всей своей силе»[12].

Автор переводит далее для французских читателей несколько образцов поэтической музы Ломоносова, в том числе:

Дерзайте ныне ободренны

Раченьем нашим показать,

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать..,

а также:

Науки юношей питают.

Отраду старцам подают,

В щастливой жизни украшают,

В нещастной случай берегут.

В конце речи А. П. Шувалова, посвященной, как видим, характеристике Ломоносова-стихотворца, все же находим: «К славе великого поэта он присоединяет звание удачного прозаика; его похвальная речь Петру Великому — бессмертное произведение, приносящее зараз похвалу и герою и автору. Мужественное, возвышенное красноречие в этой речи беспредельно; без труда обнаруживается тут гений возвышенный, всегда стоящий выше того, что он предпринимает»[13].

Таким образом, внимание к содержанию и эстетическим достоинствам ломоносовской прозы с самого начала заслонялось поразившим всех новаторством в поэзии и языке. Это стало традицией, что не удивительно, поскольку, как установлено позднейшими исследователями, «звуковое великолепие ломоносовских стихов, их чеканный ритм, смелость и выразительность образов повлияли на поэтическое сознание нескольких поколений поэтов»[14].

Так, предпринятые Ломоносовым самобытные переложения псалмов, исполненные гражданского пафоса, стремления к научно-философскому постижению мира, а также «и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его лучшие произведения»,— писал Пушкин, заметив: «Они останутся вечными памятниками русской словесности; по ним долго еще должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему...»[15].

Пушкин видел и слабые стороны поэзии Ломоносова, о некоторых из них отзывался резко, но достаточно этой восторженной оценки, чтобы представить себе, почему отголоски ломоносозских поэтических строк слышатся в «Полтаве», «Анчаре», стихотворении «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...», «Медном всаднике», даже в «Евгении Онегине». Пушкин не раз говорит о «величавой плавности»[16] стиля Ломоносова, отмечает, что «слог его ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным»[17]. О ломоносовской прозе Пушкин отзывался иначе: «Однообразные и стеснительные формы, в кои он отливал свои мысли, дают его прозе ход утомительный и тяжелый»[18].

Гоголь в упомянутой статье говорит, что Ломоносова недаром называют отцом нашей стихотворной речи: он «стоит впереди наших поэтов, как вступление впереди книги»[19].

Белинский не обошел похвалой прозаические произведения Ломоносова, отметив: «...периоды его прозы полны, круглы и живописны»[20]. Предпочтение же отдал поэзии.

Разумеется, и поэзия Ломоносова со временем стала вызывать к себе несколько иное, в чем-то более критичное отношение — поскольку шел процесс перестройки самого восприятия художественных произведений. С годами, в частности, менялся язык — литературный и тот, каким привыкли изъясняться в обиходе русские люди.

Казалось бы, начавшее заметно меняться полтора века назад эстетическое восприятие поэтического наследия Ломоносова должно было обострить интерес к его прозе. Но нет. Заслуги Ломоносова перед поэзией были столь велики, что, даже утрачивая в определенной своей части широкого читателя, она оставалась предметом всеобщего восхищения и национальной гордости.

Кроме того, у Ломоносова, как известно, нет романов, повестей, рассказов — произведений с вымышленными персонажами и событиями. Между тем под влиянием позднейшего повествовательного искусства XIXXX веков постепенно складывалось новое понимание художественности прозы. Это также затрудняло уяснение того, что можно считать в ломоносовской прозе именно литературой и в чем ее современное значение.

Поэтому не удивительно, что по разряду собственно литературы вплоть до конца 50-х годов вашего столетия привычно выходили лишь сугубо поэтические, стихотворные издания произведений Ломоносова (например, в 1893, 1897, 1935, 1948, 1954 гг.)[21].

Но вот А. А, Морозов, составитель вышедшего в 1957 г. и повторно в 1961 г. великолепно подготовленного тома избранных литературных произведений Ломоносова, включил в это издание, кроме поэзии, 10 прозаических текстов и 18 писем. Шаг был оправданный, назревший, к сожалению, оставшийся без объяснения. Ни во вступительной статье, ни в комментариях не указаны мотивировки верного решения. Однако лед был сломан[22].

Тем не менее издавать отдельно прозу Ломоносова по-прежнему не брались или, быть может, не видели к тому убедительных оснований, поскольку вопрос о ее сколько-нибудь уверенных отличиях от того, чего нельзя относить к изящной словесности, оставался открытым. Он не разрешен окончательно и поныне: какие из прозаических текстов Ломоносова позволительно считать фактами литературы XVIII века, притом такими, которые вполне удовлетворяют нынешнему эстетическому чувству?

Здесь необходим краткий историко-филологический комментарий,

В эпоху Ломоносова проза в иерархии жанров считалась ниже оды или драматургии. Ломоносов превосходно знал, так сказать, правила каждого из тогдашних жанров, он выработал соответствующие представления о них уже в Московской славяно-греко-латинской академии, куда поступил двадцатилетним юношей, придя с обозом из-под Холмогор.

С некоторых пор укоренилось ошибочное мнение, будто первое учебное заведение Ломоносова, именовавшееся иначе Спасскими школами, отличалось величайшей рутинностью и ничего путного, кроме знания латыни, дать Ломоносову не могло. Исходя из этого, мы несколько упрощенно представляем себе ломоносовскую теорию трех стилей.

Прежде всего, как показано в монографии В. П. Вомперского (об этом писали и раньше), «то, что называется учением о трех стилях, представляет собой собирательное имя многочисленных стилистических теорий, существовавших в античной, западноевропейской и отечественной доломоносовской традиции...»[23]. Низкий род ораторской речи, писал античный автор Квиитиллиан, «употребляется для изложения дела», средний — «для снискания благодарности в слушателях или для утешения сильных чувствований», высокий — «для возбуждения страстей»[24]. Было широко распространено задолго до Ломоносова социально-идеологическое прикрепление стиля к определенному общественному классу — особенно четко этому следовали в эпоху классицизма, что теоретически подробно осветил Н. Буало в «Поэтическом искусстве». Были известны первая русская «Риторика» Макария, вышедшая в 1617—1619 гг., «Риторика» М. И. Усачева (1699). В обоих содержалось учение о «трех родах глаголавия».

Ломоносов знал все это прекрасно. В Московской славяно-греко-латинской академии один год обучения посвящался поэтике, еще год — риторике. Последнюю преподавал замечательный педагог Порфирий (Петр) Крайский, тоже автор «Риторики», хорошо владевший методикой и приучавший своих питомцев к глубокому усвоению античных авторов— Демосфена, Цицерона, Плиния, Тита Ливия, Тацита, Сенеки и многих других. Как показал в упомянутом исследовании «Путь к зрелости» А. А. Морозов, Спасские школы были центром тогдашней литературной образованности. Ломоносов получил там возможность широко ознакомиться со всем наследием старинной силлабической поэзии, со всей русской поэзией своего времени, а вопросами риторики увлекался до такой степени, что б конце своего пребывания в атом учебном заведении, в 1734 г.,  переписал обширный курс риторики в 246 страниц большого формата.

Превосходные знания позволили Ломоносову стать впоследствии реформатором русского языка. Кроме того, опираясь на исторический опыт предшествующих теорий стиля, он сумел выработать принципиально новую концепцию стилевых норм, оказавшуюся исключительно плодотворной для упорядочения и развития речевого строя именно русской словесности.

Ломоносову было близко русское барокко с присущими этому литературно-стилистическому направлению пышными аллегориями, причудливой контрастностью неожиданных сравнений, риторичностью, подчеркнутой пафосностью. В то же время Ломоносов существенно меняет образные средства барокко. Это и дало основания считать, что, не порывая с барокко окончательно, Ломоносов тем не менее способствовал постепенному исчезновению данного склада художественного мышления из практики отечественной литературы[25]. Он видел ограниченность барокко и в зарубежной литературе, Ломоносов несомненно создавал благоприятные предпосылки для расцвета в дальнейшем русского реализма.

Если можно так сказать, интернациональные познания способствовали формированию и раскрытию Ломоносова как яркого национального ученого и писателя. Об этом убедительно писал С. И. Вавилов.

«Никто не сомневается в общем значении эвклидовой геометрии для всех времен и народов,— читаем у Вавилова,— но вместе с тем «Элементы» Эвклида, их построение и стиль глубоко национальны, это одно из примечательнейших проявлений духа древней Греции наряду с трагедиями Софокла и Парфеноном. В таком же смысле национальна физика Ньютона, философия Декарта и наука Ломоносова.

История русской науки показывает, что ее вершинам, ее гениям свойственна особая широта задач и результатов, связанная, однако, с удивительной почвенностью... Эти черты, этот стиль работы, которые мы встречаем я у Менделеева, и у Павлова, особенно выразительны у Ломоносова»[26].

Все сказанное важно для правильного понимания особенностей ломоносовской прозы, не являющейся повествовательной, то есть такой, какая более привычна для нас и впервые в русской литературе была выработана, собственно, Карамзиным, стало быть, после Ломоносова. Под пером последнего проза — это чаще всего то, что тогда определяли как «речь» или «красноречие». Перед нами особого рода жанр (точнее, совокупность жанров) и стиль (система стилей).

Вот когда может многое объяснить в прозе Ломоносова характер его образованности. Изучая риторику, начиная с Московской славяно-греко-латинской академии, Ломоносов учился строить речь на принципе наибольшего эмоционального воздействия на слушателя (читателя), чтобы поразить воображение. Ломоносов сам подробнейшим образом объясняет, какова его проза, комментируя в своей «Риторике» соответствующие теоретические положения и иллюстрируя их.

Высокая проза требовала умения (в соответствии с правилами) и, конечно же, искусства на протяжении всей «речи», от качала и до конца, вести непрестанную борьбу за душу адресата. Во всех риториках перед пишущими в жанре красноречия, то есть стилем «речи», ставились три задачи: 1) учить, 2) услаждать, вызывать восхищение, 3) поражать (захватывать) воображение. Ломоносов, выдвигая на передний план первую из названных функций, вместе с тем никогда не пренебрегал — во имя наилучшего достижения главной цели — двумя другими функциями, он был великолепным мастером слова во всех отношениях.

Несколько упрощая, но и не отступая от истины, можно сказать, что если в основе поэзии Ломоносова лежит речь в стихах, то в его прозе — та же речь, но несколько по-другому организованная. Ю. Н. Тынянов в статье «Ода как ораторский жанр» называет оду еще и витийственным жанром[27], где, «помимо грамматической интонации играла важную роль и ораторская. Слово получало значение стимула для жеста»[28]. Но и в прозе Ломоносов на свой лад тот же вития. В ходе работы над «Риторикой» Ломоносов, по наблюдению Тынянова, теоретически все больше склонялся в пользу эмоционально-влияющего ораторского слова по сравнению с его убедительно-логическим использованием[29], и в его творческой практике, включая прозу, много таких примеров.

Современное повествование и тогдашняя речь разнятся очень сильно. Роман, даже самый занимательный, не рассчитан на то, что он будет прочтен залпом. Роман можно отложить, потом продолжить чтение. А речь — совсем другое дело. Ей внимают, она должна быть воспринята сразу вся, поэтому не может быть слишком длинной, она лаконична. В речи последовательно и соответствующими средствами осуществляется установка на непосредственный контакт со слушателем (читателем). У Ломоносова нет дистанции между автором как личностью и адресатом — речевой контакт живет в его прозе постоянно. В повествовательной же прозе имеет место иного типа контакт, не столь прямой, не такой обнаженный.

В наш век, когда господствует названная выше повествовательная проза, это «преодоление дистанции», которое присуще прозе Ломоносова, поражает, предстает неожиданным, если не сказать магическим. Важно еще и то, что все это не только было мастерской данью законам риторики, но и отвечало духовной сути Ломоносова как личности, его открытой, исповедальной и в то же время проповеднической натуре.

От эпохи к эпохе понятие «высокого» и «низкого» в искусстве, литературе изменяется. Для Ломоносова, его современников и всех тех, кто расценивал его прозу, исходя из тогдашней иерархии жанров, прозаические произведения не есть высокий род литературы. Для нас ломоносовская проза — несомненная ценность высокого порядка. В конце концов, для того чтобы в этом убедиться, не обязательно быть эрудитом в истории и теории жанров, стилей и т. д. Достаточно, как уже говорилось, прочесть Ломоносова. Эстетическое чувство само подскажет современному читателю, в каких случаях перед нами тексты, являющие собой живопись словом.

Ломоносов чутко схватывал масштаб происходившего, умел лаконично передать его в слове наряду с выразительной индивидуализацией действующих лиц, их психологически насыщенными характеристиками. Он мастер мгновенно набросать достоверный портрет души, причем так, что вместе с описываемым лицом оживает само время и, словно в кинематографе, приходят в движение обстоятельства, казавшиеся перед тем застывшими.

Таковы письма Ломоносова — подавляющее их большинство. Таковы многие его официальные «доношения», «репорты», «всенижайшие мнения».

Не меньший интерес в том же плане вызывает, например, «Описание стрелецких бунтов и правления царевны Софьи». Подготовленное Ломоносовым (наряду с другими материалами) для Вольтера и включенное в Вольтерову «Историю Российской империи при Петре Великом», это «Описание» сделалось достоянием широких читательских кругов в Западной Европе.

Или взять незавершенную «Древнюю Российскую историю», в которой сохранено очарование летописных сказаний и народных легенд, а также тонкую психологически «Краткую историю о поведении Академической Канцелярии в рассуждении ученых людей в деле начала сего корпуса и до нынешнего времени».,. И еще об одной особенности ломоносовской прозы нельзя нг сказать — о ее духе и содержании.

Многое становится более понятным, если подойти к этой прозе прежде всего с той точки зрения, что в ней почти всегда присутствует сквозной герой. Он активно действует в повествовании, оригинально мыслит, глубоко чувствует.

Этот притягательный герой — сам Ломоносов, разум и сердце которого открывают вам еще большее: перед читателем встает образ русского народа и Родины.

Иными словами, есть основания расценивать прозу Ломоносова, включая эстетически значимые страницы научной публицистики, почти сплошь эпистолярное наследие, даже некоторые его деловые записки, как документальную, притом во многом автобиографическую прозу, хотя ее создатель никогда не ставил перед собой цели писать автобиографические произведения.

Эта прекрасная литература автобиографична по сути, но не по назначению. Она естественна, как дыхание. Ни одного вымышленного сюжета, никакой заботы о специальной художественной мотивировке, касается ли это отбора и обрисовки действующих лиц, всегда подлинных, или фактов и обстоятельств, неизменно правдивых, или роли автора в повествовании, не нуждающейся ни в каком дополнительном оправдании.

Но определяющим началом и документальности является здесь именно автобиографичность — особого рода. Перед нами не мемуары или иной плод досуга, не итоговое описание и оценка прожитой жизни, а сама жизнь, в ее повседневных проявлениях и потребностях, побуждавших Ломоносова, не откладывая, браться за перо и таким путем вмешиваться, влиять, добиваться. Это всякий раз поступок, насущная необходимость, исполненные большого исторического смысла.

В первичном своем значении прозаические произведения Ломоносова — это, как уже сказано, либо научное сочинение, либо деловая записка, либо частное письмо. Но прочитанные согласно, вместе, они предстают как страницы большой и яркой повести Ломоносова о времени и о себе. Недаром в академическом Полном собрании сочинений Ломоносова, в сообщении «От редакции» в конце девятого тома, где собраны служебные документы 1742'—1765 гг., сказано, что материалы этого тома, «несмотря на их канцелярскую форму, являются такими же памятниками творчества Ломоносова, как его ученые труды и поэтические произведения».

Как многоразлична деятельность Ломоносова, так многообразна его проза — в жанровом отношении, по содержанию и форме отдельных своих частей, даже по языку, великолепному в любом случае. Одновременно она отличается внутренним единством, которое создается благодаря ярко выраженному личностному началу, пронизывающему каждую строчку. Всюду является нам автор, везде мы слышим его голос, заражаемся его страстью, надеждой и разочарованием, гневом, радостью, скорбью, его одушевлением и деятельной энергией. Это всегда значительно, мощно. И какая проницательность! Недаром Пушкин сказал о Ломоносове: он все испытал и все проник.

Пристрастность Ломоносова лишь усиливает достоверность описаний и характеристик. Как живые, зримо возникают перед нами современники Ломоносова, равно и персонажи предшествующей истории, не исключая древней. В столь же живых образах, запечатлевших самую суть происходившего, с интеллектуальной высоты, которая, как мы теперь знаем, больше никому в России не была тогда доступна, раскрывается время — середина XVIII столетия. Судьбы человеческая и народная неразрывны под пером Ломоносова, как и в его душе. Со страниц его прозы, будь то письма, деловые записки, исторические сочинения и т. д., встает образ Родины и, неотрывно от него, пленительный, полный драматизма образ одного из самых преданных ей сыновей.

То была сложная, во многом мрачная послепетровская эпоха.

В этом отношении читать Ломоносова больно. Его сдержанная и в то же время кричащая проза переполнена душевными муками героя, то есть автора. Читая, мы остро ощущаем, как непрерывным посягательствам подвергается истина, честь и свобода, притесняется талантливое, особенно русское, отечественное, как царствуют надменность, бездарность, произвол, доморощенное и пуще того иноземное высокомерие и безразличие. Вместе с Ломоносовым нам больно -— за наго, за Россию, за многие народные таланты.

Потрясает глубина личных и неотрывно от них гражданских страданий Ломоносова. «Итак, все мои будущие и бывшие раченяя тщетны. Бороться больше не могу; будет с меня и одного неприятеля, то есть недужливой старости. Больше ничего не желаю, ни власти, ни правления, но вовсе отставлен быть от службы».

Еще больше Ломоносов привлекает неиссякаемым оптимизмом, могучей силой преодоления. Даже в самые горькие минуты, когда, обращаясь к кому-то из своих адресатов, казалось бы, признавался в полном своем изнеможении, он, как тут же выясняется, отнюдь не терял веры в осуществимость задуманных грандиозных планов и, пережив очередную неудачу, с утроенной энергией вновь брался за любимое дело.

На первых порах ему приходилось маскировать свои намерения, дабы обойти возникавшие перед ним препятствия. Например, поступая в Славяно-греко-латинскую академию, скрыл крестьянское происхождение. Или во время учебы в Германии у алчного и несправедливого Генкеля не раз смирял свой характер. Но очень скоро обходные пути стали для Ломоносова непереносимы, всю дальнейшую жизнь он открыто и с величайшим упорством борется за свои идеи, их практическое воплощение, за само право работать по призванию. Духовная наполненность помыслов, дел, писаний Ломоносова была такова, что окружающее предстает ему не сквозь призму условностей света, мелочных обид и притязаний — с высоты великих стремлений, дерзаний жизнь открывается иначе. Современник Ломоносова, из ближайших его коллег, Я. Я. Штелин записал в своем «Конспекте похвального слова Ломоносову»: «Исполнен страсти к науке; стремление к открытиям»[30].

Советские биографы, исследователи Ломоносова, неоднократно отмечали, что все, о чем он думал и писал, было подчинено идее служения науке, делу народного просвещения. Исходя из этих интересов, он строил свои личные отношения с людьми: друзья наук — его друзья, враги просвещения — его враги. Достаточно прочесть хотя бы приведенное в данном издаиии письмо Ломоносова Г. Н. Теплову (30 января 1761 г.), чтобы удостовериться в справедливости сказанного.

Для Ломоносова в его исканиях имел важное значение весь известный ему отечественный, а также мировой художественный опыт, равно и научный, вообще исторический опыт, глубоко прочувствованный преобразовательски, под просветительским углом зрения. Ломоносов сознавал: он должен творчески расчистить путь национальной культуре к расцвету ее самобытности, и сделал это. Ломоносов во всем искал, как открыть простор свободному развитию русского гения. Отсюда цельность натуры Ломоносова, единство его многообразных, всегда новаторских усилий, фундаментальность достигнутых результатов.

Нас радует и влечет благородство его натуры, способность подняться над суетностью. Поражают трудолюбие и настойчивость, с какими он приступает к своим многочисленным свершениям и не отступает от задуманного, несмотря ни на какие помехи.

Интересно следить за стремительным полетом его удивительного ума, всегда захваченного грандиозными идеями, направленными к пользе отечества, науки и просвещения. Не менее интересно наблюдать за движениями его открытой, поэтичной души.

В Ломоносове с его поистине богатырским физическим и редкостным нравственным здоровьем естественно соединялись доверчивость и простодушие с мудростью, душевная незащищенность и ранимость с мужеством и неуступчивостью, вспыльчивость с отходчивостью, развитое чувство собственного достоинства с прирожденным демократизмом, беззаветный, переполнявший его патриотизм с широким гуманистическим взглядом на мир.

Читая прозу Ломоносова, оказываешься один на один с неподдельным, истинно человеческим величием — буквально во всем. Величием в обстановке духовной оцепенелости вокруг, особенно нестерпимой после петровского времени, памятного Ломоносову неукротимой энергией и размахом смелых, масштабных преобразований. На глазах Ломоносова рушилось все дорогое ему. Дела и заветы Петра были преданы преемниками забвению, превращались в ничто. Ломоносов стучал во все двери, взывал, доказывал, умолял и — без устали, неистово работал. Он чувствовал себя лично обязанным Петру и его реформам, считал себя продолжателем и поборником его дела. Это вдохновляло Ломоносова, Соответственно и причину своих несчастий он неизменно видел в том, что правящие силы повели Россию не по пути, указанному Петром.

Будь на месте Ломоносова человек не такого, не бойцовского склада, он был бы обречен на долгую, жестокую агонию ума от несметного количества громоздившихся препятствий патриотическим замыслам, часто унизительных обстоятельств. Но Ломоносов преодолел, казалось бы, невозможное. Поистине титаническими усилиями он создавал простор для приложения своих талантов, благодаря чему явил собою гений в высшем смысле.

Он выработал себе характер, манеру поведения, способствовавшие преодолению несметных помех. Можно было бы привести многие свидетельства современников Ломоносова, но их удачно обобщил Пушкин: «С Ломоносовым шутить было накладно. Он был везде тот же — дома, где все его трепетали, во дворце, где он дирал за уши пажей, в Академии, которая, по свидетельству Шлецера, не смела при нем пикнуть. Со всем тем он был добродушен и деятельно сострадателен»[31].

Пушкин собирал материалы, чтобы писать биографию Ломоносова, с признательностью использовал не только его творческий, но и человеческий опыт. «Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у господа бога»[32],— пишет он жене, почти дословно воспроизводя фразу из письма Ломоносова.

«Ломоносов был великий человек»[33], «Уважаю в нем великого человека»[34].

Величие человечности Ломоносова покоряет, духовно обогащает и нас.

Прежде всего — нравственная взыскательность («Я спрашивал и испытал свою совесть»; «Многое принял молча, многое снес, во многом отступил»).

Твердость в принципах («За то терплю, что стараюсь защитить труды Петра Великого, чтобы выучились россияне, чтобы показали свое достоинство»; «За общую пользу, а особливо за утверждение наук в отечестве и против отца своего родного восстать за грех не поставлю»).

Честность, прямота («Говорю, как думаю, а не как кошки, которые спереди лижут, а сзади царапают»; «Никогда по чистой моей совести не останусь лживым человеком»).

Участливость—то, что Пушкин определил словами: «деятельно сострадателен». И тут же: «Как хорошо его письмо о семействе несчастного Рихмана!»[35]. А его забота о детях Рихмака (погибшего от молнии во время опыта)! Или — настоятельные обращения в инстанции, дабы обеспечить положение крестьян и мастеровых, работавших на мозаичной фабрике.

Поддержка талантов («Ему, Лепехину, за его понятие прибавить жалованья,., о чем в списке против его имени отметить, а ему, Лепехину, объявить, дабы он учился с прилежанием, за что и впредь оставлен не будет»). Тщание во всем, также и что касалось обучения, воспитания молодежи, вплоть до снабжения учащихся книгами, пищей, одеждой, хорошим жильем, не исключая того, что «при обучении гимназистов следует, во-первых: наблюдать главным образом за тем, чтобы не отягощать и не приводить в замешательство различных способностей», а «в субботу после обеда до начала всенощной им должно ходить на танцы, однако же без принуждения, только тем, у кого есть к этому охота».

Справедливость, отсутствие мстительности («готов простить», «зла не желаю»). Даже когда уязвлен сверх меры («не могу больше терпеть таких злодейских гонений») и мог бы впасть в односторонность, он объективен («Пишу ке из запальчивости, но принуждает меня из многих лет изведанное слезными опытами академическое несчастье»). Ни в чем ке найдем у него предвзятости («другим мнениям никогда не был утеснителем»).

Ревностное, патриотическое отношение к любым попыткам нанести ущерб родине, своему народу, их чести и достоинству («Что ж до меня надлежит, то я к сему себя посвятил, чтобы до гроба моего с неприятельми наук российских бороться, как уже борюсь двадцать лет, стоял за них смолода, на старость не покину»).

Мудрость исторического предвидения. Буквально в преддверии кончины, набросав короткий, менее чем в полстранички план беседы с воцарившей незадолго перед тем Екатериной И, Ломоносов после первых пунктов, вроде: «видеть государыню», «показывать свои труды», «может быть, понадоблюсь» — сформулировал последние тезисы пророчески. Заключительный гласит: «Если не пресечете, великая буря восстанет».

Читать Ломоносова, быть его собеседником — наслаждение. Ломоносовская проза — это исповедь, правдивая, без утайки. Это также горячая, взволнованная проповедь. Слово и дело Ломоносова не оставляют равнодушным, обновляют и возвышают разум, облагораживают душу, дают новые импульсы нашим собственным идейным и нравственным исканиям.

Читая Ломоносова, глубже понимаешь и других великих русских людей, ощущаешь духовное родство передовых умов.

Радищев, для кого «истинный человек и сын отечества есть одно и то же»[36], расценивал жизнь я деятельность Ломоносова как подвит. Радищевская статья о Ломоносове, помещенная в главе «Черная грязь» в знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву», явилась блестящим доказательством сказанного в самом ее начале: «.Слово твое, живущее присно и вовеки в творениях твоих, слова российского племени, тобою в языке нашем обновленное, прелетит во устах народных за необозримый горизонт столетий»[37].

Белинский на примере Ломоносова показал, что «гений умеет торжествовать над всеми препятствиями, какие ни противопоставляет ему враждебная судьба», и что издавна «русский способен ко всему великому и прекрасному не менее всякого европейца...»[38].

Пушкин воспротивился называть Ломоносова по аналогии чьим-нибудь громким иноземным литературным именем вроде «русский Бэкон»: «К чему эти прозвища? Ломоносов есть русский Ломоносов — этого с него, право, довольно»[39].

Чернышевский видел в Ломоносове идеал патриота, который «страстно любил науку, но думал и заботился исключительно о том, что нужно было для блага его родины. Он хотел служить не чистой науке, а только отечеству»[40].

Достоевский в «Дневнике писателя» за 1877 г., в статье «Анна Каренина» как факт особого значения», писал: «Бесспорных гениев, с бесспорным «новым словом» во всей литературе нашей было всего только три: Ломоносов, Пушкин и частью Гоголь»[41]. Еще раньше Достоевский высказал ту же мысль в письме к Н. Н. Страхову (5 апреля 1870 г.): «Пушкин, Ломоносов — гении»[42]. Сравнительно с пушкинской оценкой Ломоносова здесь надо видеть некоторую разницу мотивов. Пушкин подходит к Ломоносову практически, как шедший вслед за ним. Достоевский— исторически. На большом расстоянии явление видится по-иному. Тем интереснее, что та и другая оценка, в сущности, совпадают («Величайший гений»[43],— сказал Пушкин).

<>

Вместе с тем каждое поколение как бы наново открывает для себя выдающихся писателей прошлого. Петр Великий русской литературы — так отзывался о Ломоносове Белинский[44] — ныне предстает перед нами и как интереснейший, самобытный прозаик. Без этого вряд ли возможно в дальнейшем углубленное постижение исторического и современного значения Ломоносова для нашей культуры.

С выходом в свет данного сборника избранных прозаических произведений, по существу, только начинается освоение столь интересной части литературного наследия Ломоносова.

Ломоносов, не стремясь к тому специально, даже не помышляя о том, оставил нам документальную книгу, никогда не выходившую в собранном виде, но, если мысленно представить ее себе целиком, имеющую, без сомнения, непреходящую культурную ценность. Ибо это — духовная биография гения. Книгу эту следовало бы назвать «Личность Ломоносова, запечатленная им самим».

Перед своей кончиной Ломоносов записал в упоминавшемся наброске беседы с Екатериной II: «Я не тужу о смерти; пожил, потерпел и знаю, что обо мне дети отечества пожалеют». Книга, которую вы держите сейчас в руках,— яркий, документально-правдивый рассказ-исповедь Ломоносова о том, как он отдал всего себя, без остатка, родному народу.

<>

 

Виктор Дмитриев


[1] В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. 1. М., Изд-во АН СССР. 1953. с. 43.

[2] А. Морозов. Ломоносов. 5-е изд. М., «Молодая гвардия». 1965. См. также: А. А. Морозов, М. В. Ломоносов, Путь к зрелости, 1711—1741, М.—Л., Изд-во АН СССР, 1962.

[3] С. И. Вавилов. Предисловие (к сборнику статей и материалов о Ломоносове— Трудов Комиссии по истории Академии наук).— В кн.: Ломоносов. Под ред. А. И. Андреева и Л.Б. Модзалевского, т. 1, M.—Л., Изд-во АН СССР, 1940, с. 3

[4] А.С. Пушкин, Полн. собр. соч., т. XI, Изд-во АН СССР. 1949, с. 32

[5] Там же, с.249.

[6] Н.В. Гоголь. В чем, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность (1846), Цит. по кн.: Н. В, Гоголь о литературе. Избранные статьи и письма» М., Гослитиздат, 1952, с. 168—169.

[7] См., напр.: В.Г. Белинский, т. 1. с. 44.

[8] См.: К. Аксаков. Ломоносов в истории русской литературы а русского языка, М, 1846, с. 422.

[9] См.: С.И. Вавилов, Указ. соч., с.3.

[10] Там же.

[11] В.П. Вомперский. Стилистическое учение М. В. Ломоносова и теория трех стилей. М., Изд. МГУ. 1973, с. 129.

[12] М. В. Ломоносов в воспоминаниях к характеристика» современников. Сост. Г.Е. Павлова. М.—Л., Изд-во АН СССР. 1962, с. 137-138.

[13] М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников, с. 139—140.

[14] А. Морозов. Ломоносов. М., «Молодая гвардия», 1965, с. 286.

[15] А. С. Пушкин, т. XI, с. 33

[16] Там же, с. 110.

[17] Там же, с. 33.

[18] Там же, с. 249.

[19] Н.В. Гоголь о литературе, с. 169.

[20] В. Г.Белинский, т. 1, с. 44.

[21] Однотомник избранных философских произведений Ломоносова (1950), составленный из прозаических и стихотворных текстов, сформирован на основе не литературных, а, как явствует из названия, несколько иных критериев.

[22] В 1980 г. в Архангельске вышел сборник, составленный Ю. Ф. Галкиным, куда вошли наряду с поэтическими 13 прозаических текстов и 8 писем!

[23] В.П. Вомперский. Указ. соч., с. 11—12.

[24] Марк Фабий Квинтиллиан. Двенадцать книг риторических наставлений. Перевод А. Никольского, ч. П., Спб.. 1834, с. 500.

[25] См.: А.А. Морозов. Проблема барокко в русской литературе XVII — начала XVIII в.— «Русская литература». 1962, № 3; его же «Маньеризм» я «барокко» как термины литературоведение.— «Русская литература», 1966., №3.

[26] С. И. Вавилов. Ломоносов в русская наука.— В сб. статей и материалов «Ломоносов», т. V. M., Изд-во АН СССР. 1961, с. 23.

[27] Ю.Н. Тынянов. Ода как ораторский жанр.— В кн.: Ю.Н. Тынянов, Поэтика. История литературы. Кино, М., «Наука», 1977, с. 230.

[28] Там же, с.236.

[29] Там же, с.229.

[30] А.А. Куник. Сборник материалов для истории имп. Академии наук и XVIII векe, ч, II, Спб., 1865. с, 386.

[31] А.С. Пушкин, т. XI, с. 226.

[32] Там же, т. XV. с. 156

[33] Там же, т. XI, с. 225.

[34] Там же, т. XIII, с. 178.

[35] А.С. Пушкин, т. XI, с. 226.

[36] А. Н. Радищев, Избр. соч. М, ГИХЛ. 1952, с. 205

[37] Там же, с. 189.

[38] В.Г. Белинский, т. I, с. 41—42

[39] А.С. Пушкин, т. XI, с. 230.

[40] Н.Г. Чернышевский. Эстетика и литературная критика. Избранные статьи. М.—Л.. ГИХЛ. 1951, с. 248.

[41] Ф.М. Достоевский об искусстве. М., «Искусство», 1973, с. 319.

[42] Ф.М. Достоевский об искусстве с. 415.

[43] А.С. Пушкин, т. XII, 1949, с. 71

[44] См.: В.Г. Белинский, т.1 с. 42,43.

Авторские права на дизайн и всю информацию веб-сайта, а также на подбор, подготовку к электронной публикации и расположение материалов принадлежат автору сайта. Любые републикации возможны исключительно с письменного разрешения автора сайта.

Rambler's Top100

Copyright © 2005–2006 mihlomonosov.narod.ru|  

E-mail: mihlomonosov@yandex.ru

Hosted by uCoz